§ 8. Быт

Крестьянский уклад. Наиболее существенное изменение в положении населения России в XVIII в. состояло в углублении неоднородности общества: ближе к концу столетия оно все более четко делилось на отдельные сословия с резко отличным мироощущением. Однако и в рамках одного сословия в быту отдельных его слоев и групп обнаруживаются заметные различия. Скажем, быт государственных крестьян по многим параметрам был несхож с бытом владельческих крестьян. Даже уклад жизни помещичьих крестьян существенно отличался в зависимости от того, барщинными они были, или оброчными, или выключенными из производственного процесса дворовыми, труд которых направлен на удовлетворение нужд и прихотей барина и его чад. И это не все – на быте крестьян напрямую начинают сказываться происходившие в деревне социальные перемены; материальная жизнь удачливого богатея, только формально остающегося в рядах своего сословия, существенно отличалась от быта его собратьев. Известные тому примеры – крестьяне графа П. Б. Шереметева Е. Грачев и Г. Бугримов, владевшие в 1784 г. собственными крепостными, купленными на имя барина. Нарушающая корпоративные интересы дворянства позиция последнего в данном случае понятна: уплачиваемый крестьянами денежный оброк исчислялся многими сотнями рублей. Пожелавший выкупиться на свободу Грачев уплатил Шереметеву 135 тыс. руб., отдал свою фабрику, оцененную в 47 885 руб., 543 500 руб. – за 161 оставленного за собой крестьянина. Впрочем, в крепостной деревне подобных Грачевых и Бугримовых было ничтожно мало для сколько-нибудь существенного влияния на традиционные нормы жизни.

Отношения в основной производственной ячейке сельского населения – семье и объединяющей их социальной структуре – общине определялись обычным правом, т. е. системой норм (правил поведения) для той или иной социальной группы, основанной на обычае. Главой семьи являлся старший по возрасту мужчина, единолично организовывающий ее производственную деятельность, распоряжающийся материальными и трудовыми ресурсами, а также определяющий семейно-брачные отношения. Он же представлял семью на сходах, при жеребьевке угодий, целиком нес ответственность за «бездоимочное» исполнение повинностей. В семье велика и подсобная роль женщин, которые «сверх своих работ во весь почти год отправляют по дому и в поле те же работы, что и мужчины, выключая немногих». Как писал А. Т. Болотов, женщина в семье трудилась «беспрестанно до пота».

Известно, что ритм крестьянской жизни повсюду и всегда определяется циклом сельскохозяйственных работ. На степень их интенсивности и продолжительности решающую роль, считает ряд исследователей, оказывал географический фактор. Если, как отмечал С. М. Соловьев, «природа для Западной Европы, для ее народов была мать; для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, – мачеха». Обоснованность этого обобщенного мнения недавно подтвердил на основе анализа громадного фактического материала о трудовой деятельности русского крестьянина XVIII в. современный историк Л. В. Милов. В работе «Великорусский пахарь» впервые в историографии вопроса основательно и доходчиво показано, как и чем пахал, сеял, убирал хлеб русский крестьянин, как приноравливался выращивать его в неблагоприятных почвенно-климатических условиях. Именно последние, по мнению автора, являлись решающим фактором в распределении трудовых затрат в годовом цикле, они же определяли степень напряженности труда в дни короткого весеннего сева, сенокоса и жатвы, когда счет времени порой шел даже не на дни, а на часы.

Самыми напряженными в годовом цикле сельскохозяйственных работ были короткий весенний сев и в сжатые сроки проводимые сенокос и жатва хлебов. В. О. Ключевский писал в связи с этим: «Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному постоянному труду, как в той же Великороссии». Но ведь и условий для последнего у великороссов не было, уточняет Л. В. Милов, т. к. неблагоприятные природно-климатические условия ограничивали производственные возможности крестьянства (особенно в нечерноземном центре) в результате необычайной краткости сезона земледельческих работ.

Отрешась от вопроса, почему такие страны, как Финляндия, Норвегия и другие, расположенные в не менее суровой климатической зоне, сумели преодолеть прямо-таки роковое значение этого фактора, обратимся к другому вопросу – количеству нерабочих дней в году.

Православные русские люди (крестьяне) имели до 90 религиозных праздников, вместе с воскресными днями составлявших от 120 до 140 нерабочих дней в году (против 80–120 у других конфессий). К тому же большинство из них падало на весну и лето (58 % общего числа). Причем существовала освященная обычаем, церковью и законами традиция не работать в воскресные и праздничные дни. За соблюдением обычая строго следила община и в случае его нарушения прибегала к чувствительным денежным штрафам или даже насилию – избиению, поломке инвентаря. С другой стороны, традиция не работать в праздники и воскресенье покоилась на суеверных представлениях, что нарушение традиции в будущем принесет больший убыток. Страсть к соблюдению праздников объяснялась и необходимостью снятия накопившейся усталости от страдного труда, предаваясь массовому гулянью, пиршествам с пьянством. «Пьянство в праздники, – писал В. О. Ключевский, – одна из религиозных обязанностей народа», причем опьянение (без которого и праздник не праздник) не считалось грехом. Самое интересное, как подметили исследователи, «праздники не считались крестьянами потерей времени: во время их крепилась солидарность, обсуждались дела, за праздничным столом разрешались конфликты и снимались противоречия». Л. В. Милов и другие исследователи правы, что во время основных сельскохозяйственных работ – при пахоте, посеве, жатве и сенокосе – российские крестьяне работали не менее (а возможно, и более) интенсивнее своих западноевропейских коллег. И в силу большего количества нерабочих дней тоже. А в остальное время и продолжительность, и интенсивность труда были заметно ниже; объяснялось это, как подмечает Б. Н. Миронов, минималистической потребительской этикой труда у большинства русских крестьян. Отсутствие у них понятия частной собственности на землю, взгляд на нее как на общее достояние тех, кто ее обрабатывает, приводили крестьян к мнению, что все доходы и убытки должны распределяться уравнительно между всеми. Отсутствие у крестьян взгляда на собственность как на источник богатства замещалось мнением, что источником бытования человека должен быть личный труд. Причем труд умеренный, чтобы оставалось время и для других потребностей. Не отсюда ли тот тип поведения, который дан в сказке про Емелю: он сидит (лежит) на теплой печи, а щука за него все делает?

В книге Милова собраны и обобщены сведения о крестьянском жилище, одежде, пище, что существенно облегчает разговор о быте крестьянской семьи. Один только яркий бытовой пример из книги: оказывается, крестьянин в год изнашивал 50–60 пар лаптей, и потребность в лыке была такова, что уничтожались все липовые деревья в окрестных лесах.

Сапоги имели только зажиточные крестьяне и щеголяли в них преимущественно по праздникам.

Простотой и грубостью отличалась крестьянская пища – ее основу составляли ржаной («черный») хлеб да щи из кислой капусты. Мясо в большинстве регионов страны чаще было блюдом сезонным – после осеннего и зимнего забоя скота. Неизменная пища русских крестьян – сваренная на воде каша из «грешневых, полбенных, овсяных, просяных круп». В питании крестьян велика доля «даров природы». Другое дело – праздничные дни. Тогда зажиточный крестьянин мог побаловаться жареным мясом, студнем, птицей, яичницей с ветчиной. На праздничном столе едва ли не главное блюдо – разная выпечка: пироги, кулебяки, оладьи, ватрушки, калачи и пр. Из питья в почете традиционный на Руси квас, домашние брага и пиво, медовуха, покупная хлебная водка. Ели крестьяне обыкновенно три раза в день, но большая их часть – два.

Семейно-брачные отношения среди крестьян в течение всего XVIII в. почти не претерпели изменений, и семья традиционно создавалась без учета мнения брачующихся (исключения редки). Едва ли не на первом месте при выборе невесты стоял вопрос о приобретаемой дополнительной рабочей силе. Поэтому была распространена практика женитьбы 12–15-летних сыновей на взрослых девках или даже вдовах. Семья невесты, лишавшаяся работницы, стремилась возместить потерю установлением выкупа за нее, столь высокого, что это грозило обеднением одной из сторон. Тогда в дело вмешивался помещик, запрещая подобные браки. Однако этим невозможно было переломить традицию, и в результате создавались семьи, неспособные к воспроизводству потомства. Проблема для государства столь острая, что М. В. Ломоносов подает специальную записку «О сохранении и размножении российского народа» с предложением «вредное приумножению и сохранению народа неравенство супружества запретить». Это не значит, что помещик был вообще против появления новой семьи, у него был свой интерес – создавалось дополнительное тягло (муж и жена). Отсюда – строгий контроль за тем, чтобы парни не засиживались в женихах, а девки – в невестах. Не единичны случаи, когда родители за несвоевременную выдачу дочерей замуж подвергались штрафам.

Практическое отсутствие в стране строительного камня обусловило возведение жилищ из дерева – так называемых курных изб, топившихся по-черному. Дым из устья печи курился прямо в избу и через отверстия в крыше (дымники) или через высокие окошки в стенах выходил наружу. Топка по-черному вызвана была не только природно-географическими, но и экономическими причинами.

В холодные осенне-весенние дни и долгие морозные зимы такой способ топки позволял быстро нагревать избу при меньшем количестве дров. Это существенно, ибо заготовка дров топором – пилы еще нет в крестьянском хозяйстве – отнимала массу времени и сил. Преимущественно во второй половине века в деревенских избах появляются деревянные полы и потолки. Дым теперь стал стлаться едва ли не по самому полу, сильно досаждая жильцам. Он так коптил стены и потолок, что путешественник И. Г. Георги замечает: «Избы столь закопчены, что походят на агатовые». В этом есть своя польза – толстый слой сажи был хорошим дезинфицирующим средством. Путешественников поражал и чрезвычайно убогий вид крестьянских домов в безлесых районах: маленькие, тесные, с неестественно низким входом сооружения, больше смахивающие на временные хижины. Причина банальна – массовое уничтожение лесов владельцами винокуренных заводов. Лишь в степных районах России с более умеренным климатом отмечались просторные, чистые мазанки из плетня и глины.

Во второй половине века в крестьянских избах постепенно переходят к топке по-белому, появляются печи с дымовыми трубами. Это характерно прежде всего для нечерноземных районов, где широко развиты крестьянские отхожие промыслы. С появлением вытяжных дымовых труб изменяется и конструкция печи – она теперь используется не только для обогрева и приготовления пищи, но и как лежанка, на которой спали старики и дети или выхаживали больных.

В избе есть и расположенные на уровне верха печи полати, тоже для сна (зимой под ними держали телят и ягнят). Лавки вдоль стен имели двойное значение – для сидения и сна. На стенах крепились полки для хранения разных домашних предметов. В «красном» углу – обязательный киот с иконами. В избах все еще преобладают «волоковые окна» – продолговатое, высотой с бревно сруба отверстие. В них «окончины стеклянные и слюдяные», но часто такие «окна» задвигались просто доской. Однако все чаще (особенно в топившихся по-белому избах) появляются «красные» окна с вставленными в рамы (30–100 см) стеклами, располагавшимися на уровне плеч взрослого человека.

Тяжелый воздух избы – от скученности на небольшой площади семьи, здесь же находящегося молодняка домашнего скота, малокалорийное питание приводили к высокой смертности населения. По прикидкам Ломоносова, до трехлетнего возраста умирало до 4/5 младенцев села и города. Статистика же Воспитательного дома в Москве показывает, что до 18–20 лет доживали всего 15 % воспитанников. Исключительно высока здесь детская смертность – до 80 %, особенно до годовалого возраста. Основная причина – оспа и корь.

Абсолютное большинство крепостного населения было неграмотным. Редко кто из помещиков шел на создание школ для детей своих дворовых – лишь с целью подготовить служителей вотчинной администрации или людей для собственных театров и оркестров. По-иному обстояло дело у государственных крестьян, среди которых грамотность довольно высока. Например, в ряде уездов Поморья каждый четвертый-пятый крестьянин был обучен грамоте (в основном чтению).

Жизнь сельского жителя определялась не только первичной его ячейкой – семьей. Огромно влияние на нее общины. Именно община зорко следила за соблюдением традиций повседневной жизни селян во всех сферах – во внутрисемейных отношениях, в хозяйственной деятельности и т. д. На нее были возложены административно-полицейские и судебные функции. Община формировала общественное мнение, обеспечивала сплоченность, коллективизм действий крестьян в конфликтных ситуациях с «внешним миром». Беспрекословное подчинение ее власти подтверждают заявления крестьян типа от «мира не отстанут», «куда пойдет мир, туда и они», «как мир прикажет».

Одним из главных и наиболее сложных дел общины в условиях поместно-вотчинной эксплуатации были почти повсеместно ежегодно осуществляемые переделы земли, необходимость которых вызывалась постоянно изменявшимися трудовыми ресурсами семей. Например, каждый мужчина, достигший 18 лет, имел право на получение своей доли из общинной земли. Общине надо было создать всем членам равные условия для хозяйствования, обеспечить участками земли одинакового качества. Земельные участки по отдаленности от места жительства делились на три категории (отсюда знаменитая российская чересполосица).

Стремление общины к обеспечению хозяйственной дееспособности каждой крестьянской семьи объясняется заинтересованностью в исправной уплате подушной подати, и отсюда существовавший принцип круговой ответственности. Здесь, кстати, интересы общины совпадали с интересами помещика, стремившегося сохранить жизнедеятельность крестьянского двора. Главное, чтобы бедные крестьяне «тяглом отягчены не были» и тем до полного разорения не доведены. Критерием обложения крестьян повинностями должна быть реальная платежеспособность семьи. Помещик не только контролировал раскладку общего тягла и действенность круговой поруки в общине, когда зажиточные ее члены погашали долю недоимщиков, но из своих ресурсов оказывал помощь попавшим в беду крестьянам путем выдачи ссуд натурой – зерном, скотом, строительным материалом и пр. Со временем ссуды возвращались, иногда даже с выгодой для помещиков. Во второй половине века помещики организовали спасительные в неурожайные годы запасные хлебные магазины со своими и крестьянскими взносами.

Наиболее неприятной для общины обязанностью была разверстка рекрутской повинности. Община и помещик стремились избавиться от недоимщиков, пьяниц, смутьянов. Не все из них отвечали физическим и медицинским показателям рекрутов, и тогда община шла на подкуп чиновников, неся ощутимые расходы. Мирской сход при решающем слове «лутчих стариков» разбирал споры о межах (следствие чересполосицы), разделе имущества между наследниками, мирил ссорящихся и определял драчунам, пьяницам наказания, которые тут же приводились в исполнение (обычно – порка розгами).

Крестьяне нескольких деревень, составляювших вотчину, были объединены волостной общиной, имевшей, в отличие от деревенской с одним выборным старостой, более сложную структуру. Возглавлялась она бурмистром, следившим за своевременным исполнением государственных и владельческих повинностей. В обязанности старосты – второго лица в волостной общине – входил созыв волостных мирских сходов, определение круга требующих обсуждения на них вопросов. Он же наблюдал за исправным взносом денег в мирскую казну. Волостная община избирала и специальных целовальников, каждый из которых отвечал за сбор подушной подати, оброчных денег, пополнение хлебных магазинов. Все эти должностные лица находились под неусыпным контролем помещика, утверждавшего результаты выборов и приговоры волостных сходок.

В целом общинная организация консервировала традиционные отношения в деревне, тормозила всякую индивидуальную инициативу, способствуя сохранению патриархальных устоев с решающей ролью в жизни крестьянского мира старейших его представителей.

Быт горожан. XVIII в. внес много нового в жизнь городов. Почти половина из них насчитывала менее 500 душ м. п. посадского населения, более 3 тыс. жителей имели всего 72 города. Кроме Москвы и Петербурга крупными городами были Рига, Астрахань, Ярославль, насчитывавшие по 25 030 тыс. посадских, в 12 городах их было от 12 до 30 тыс., в 21 – по 10 тыс., в 33 – от 3 до 8 тыс. Основу городского населения составляли купцы и ремесленники. Малочисленное дворянство жило обособленно. Большей частью горожане были заняты в сфере торговли и промышленности. В больших городах число торговых рядов доходило до нескольких десятков, например в Москве в конце века их было 75. Роль торговых рядов не ограничивалась прямым назначением, горожане здесь обменивались информацией о новостях, основанной в большинстве своем на слухах и недостоверных сведениях.

Ремесленники занимались главным образом пошивом одежды, обуви, производством продуктов питания, созданием предметов роскоши. Так, в Ярославле в 60-е гг. зафиксировано 36 профессий ремесленников – портные, сапожники, шляпники, скорняки, плотники, пекари и др. С расширением торговли ремесленники начинают организовывать мастерские.

Во второй половине века, после разрешения правительства держать купцам лавки в своих домах, в городах появляются купеческие усадьбы со складами и магазинами, образующими целые торговые улицы.

По свидетельствам современников, духовные запросы большинства богатых купцов были заметно ниже уровня их материального достатка. Усилия купцов направлены на то, чтобы перещеголять привилегированное дворянство строительством хором, содержанием богатых выездов, дорогой одеждой. Ими двигало и чувство обиды за отказ предоставить купечеству часть дворянских привилегий, так дружно выпрашиваемых дворянами во время работы Уложенной комиссии.

Изрядную прослойку горожан составляли военные. Их содержание обходилось городу дорого, но они вносили приятное разнообразие в монотонную жизнь горожан, поставляли выгодных женихов. Большое влияние на городскую жизнь оказывало духовенство, особенно белое – многочисленный причт городских церквей.

Среди городских жителей были и крестьяне. Одни из них обслуживали городские усадьбы своих владельцев, другие стекались в города в поисках заработка. Последние пополняли ряды мелких ремесленников и торговцев, обслуги, были заняты на городских мануфактурах. В XVIII столетии зарождается прослойка «разных чинов людей» (разночинцев), состоявших, с одной стороны, из тех, кто отошел от своего сословия, но не сумел закрепиться за иным к моменту очередной переписи, с другой – из лиц, принадлежавших к ряду мелких социальных групп, по юридическому статусу находившихся между податными и привилегированными сословиями (например, чиновники без классного чина и др.).

В занятиях горожан по-прежнему большое место занимает огородничество и садоводство, приобретшие товарный характер. Причем города специализируются на каком-либо отдельном виде продукции. Так, уже в 1775 г. Владимир славился своей знаменитой вишней – «владимиркой», Павловск – огурцами, дынями, арбузами и т. д.

Наиболее распространенным подсобным занятием горожан было скотоводство. Мало кто из них не держал корову, свинью, овец, лошадей.

Дома и дворовые постройки почти сплошь были деревянными. Постройки каменных хором были по силам лишь вельможам и богатому купечеству. Обычный же дом горожанина редко был более двух этажей. Но внутренняя планировка уже предусматривала отделенные капитальными перегородками кухню, зал для приема гостей, спальню, детскую, столовую (доступно только богатым горожанам). Даже у самых бедных горожан (напомним, что, по Городовому положению 1785 г. «настоящие городовые обыватели» только те, кто владел домом) уже нет комнат с курными печами. Усовершенствование печей (в обиход входят «галанки») и умножение их числа в доме дало возможность увеличить количество и размеры окон. Всеобщее распространение получают дома в три окна по фасаду. Стекло окончательно вытесняет слюдяные пластины. Из интерьеров домов исчезают лавки и полати (остаются лишь у небогатых), вместо них появляются стулья, кресла, кровати, столы. Уже не диковинка настенные зеркала и люстры со свечами. Модным стало обклеивать стены обоями – шпалерами. Не все могли позволить себе это дорогое удовольствие и тогда сохраняли натуральную фактуру сруба. Снаружи бревенчатый сруб ничем не обшивался, но нередки случаи отделки его под камень посредством штукатурки.

В плане застройки городов (особенно средних и малых) сохранялась традиция не ограничивать их территории. Да и вряд ли это было возможно при преобладании в них одноэтажных домов с изрядными по площади дворами, огородами, садами. Возводимые в центре каменные двух– и трехэтажные здания красиво выделялись на их фоне и служили украшением города, как и многочисленные церкви. Однако с потерей прямого назначения старинных оборонительных укреплений города с середины века предпринимается попытка заменить лабиринт улочек и переулков квартально-«шахматной» планировкой. Не всюду это было возможно, и радиально-кольцевая система улиц – транспортной сети города – сохранялась почти повсеместно.

Проезжую часть и тротуары улиц, как правило, мостили деревом и лишь в больших городах – булыжником. За исправным состоянием мостовых перед своим домом следил каждый обыватель. Набережные городов были сплошь деревянными, даже в Москве каменную набережную в центре стали сооружать только в 1798 г.

В Москве и Петербурге во второй половине века появились и водопроводы, но для большинства городов источником водоснабжения оставались многочисленные колодцы и ближние водоемы, а также развозившие воду в бочках водовозы. В конце века в отдельных крупных городах вводится освещение главных улиц. В Москве первые уличные фонари появились с 30-х гг. XVIII в. В них фитиль, опущенный в конопляное масло, зажигался по специальному распоряжению властей. Английский историк и путешественник У. Кокс, в 1778 г. побывавший в Москве, оставил такие впечатления о городе: «Это нечто настолько неправильное своеобразие, необычное, здесь все так полно контрастов. Улицы большей частью необыкновенно длинные и широкие; некоторые из них вымощены камнем, другие – особенно в слободах – выложены бревнами или досками наподобие деревянного пола. Жалкие лачуги кучатся около дворцов, одноэтажные избы построены рядом с богатыми и величественными домами… Некоторые кварталы… кажутся совершенно пустырями; иные – густо населены; одни походят на бедные деревушки, другие имеют вид богатой столицы». В целом Москву все еще считали «большой деревней» – так много сугубо сельского было в ее облике и ритме жизни.

Для обывателей городов, застроенных сплошь деревянными домами, едва ли не самое страшное бедствие – частые пожары. Сколько-нибудь эффективных способов борьбы с ними не было, поэтому часто выгорали целые кварталы. Ведро, багор, топор при тушении большого огня мало помогали. Не спасали и в противопожарных целях оставляемые незастроенные участки, которые постепенно стихийно застраивались прибывающим населением. Не меньшим бичом для правительства и горожан были нищие обоего пола, большей частью из крепостных крестьян. Выпускаемые всеми правителями указы по борьбе с нищенством не давали никаких результатов.

Большой проблемой для городских властей с увеличением населения становились вопросы гигиены, поэтому в городах растет число общественных бань, в которых за особую плату можно было и откушать, и скоротать ночь приезжим. В конце века в Москве насчитывалось до 70 казенных и торговых бань. Их посещаемость лицами обоего пола высока. Впервые специальным указом Сената запрещен патриархальный обычай париться вместе мужчинам и женщинам, а по Уставу Благочиния 1782 г. запрещен вход в баню лицам другого пола не в их день. Богатые горожане, как и раньше, предпочитали пользоваться домашними банями.

Еще одним новшеством во второй половине века стало открытие городских больниц. Первая из них появилась в Петербурге в 1779 г. Правда, они были даже не в каждом губернском центре, не говоря уж об уездных городах. И все же если в 1681 г. в Аптекарском приказе насчитывалось 35 докторов и лекарей, то к 1780 г. в Медицинской коллегии состояло 46 докторов, 488 лекарей, 364 подлекаря. В подготовке медицинских кадров по-прежнему исключительную роль играли основанные еще при Петре I госпитальные школы. К бывшим в первой половине XVIII в. четырем школам прибавились еще две. Они просуществовали до 1786 г. и подготовили до 2 тыс. специалистов, в основном для армии. Из учрежденных в 1737 г. 56 штатных должностей городских врачей в столицах и других крупных городах в середине века было укомплектовано лишь 26, в большинстве своем иностранцами (некоторые из них не владели русским языком и не вызывали доверия у населения). В простонародье прочно сохранялась вера в знахарей, заговоры. Предрассудки укрепляло само правительство: в 1771 г. при эпидемии чумы в Костроме Екатерина II подтверждает указ 1730 г. о посте и крестном ходе вокруг города как средствах борьбы с заразой.

Неладно обстояло дело и с акушерской помощью. Для поднятия престижа акушеров в 1759 г. следует указ о бесплатном отпуске лекарств по их рецептам, в Москве и Петербурге учреждаются «бабичьи» школы, выделяются средства для содержания городских повитух. В целях увеличения числа акушерок с 1763 г. в госпитальных школах, а с 1796 г. в созданных на их базе училищах вводится преподавание повивального дела, читаются курсы женских и детских болезней. В 1784 г. в Петербурге открывается повивальный институт. Для лучшей подготовки медицинского персонала младшего и среднего звена в 1786 г. четыре из шести госпитальных школ преобразовываются в три медико-хирургических училища по 150 мест в каждом. Во второй половине века появляются первые построенные на частные средства больницы – Павловская, Мариинская. Это стало уже основой для создания в последней трети столетия единой для всех губерний системы медучреждений для населения. Каждая губерния должна была на свой счет иметь доктора, а уезд – лекаря. К началу XIX в. из 662 штатных должностей заполнено 629. Успех относительный, если иметь в виду огромные пространства России, рассредоточенность ее населения.

Особых перемен по сравнению с XVII в. не произошло в питании горожан. Их пища состояла в основном из мучных, крупяных и овощных блюд. Подобный рацион обусловливался и постами, которых в году более 200 дней. Разрешение в пост вкушать рыбу объясняет страсть православных россиян к соленой, вяленой рыбе, к пирогам с вязигой, ухе и пр. Самым распространенным напитком в городе, как и в деревне, был квас (особенно хлебный), основной массе и сельчан, и горожан заменявший чай.

Ели обычно четыре раза в день – завтрак, обед, полдник, ужин. За точно фиксированными по времени обедом и ужином собиралась вся семья, остальные две трапезы не имели строгой временной привязки. Отошел в прошлое обычай есть из общей миски, теперь у каждого своя тарелка и вилка (ложка была и раньше), строго определенное место за столом. И если еда рядового горожанина состояла из не требовавших вилки и ножа «щей да каши» с добавлением в скоромные дни говядины, то у зажиточного она как в будни, так и в праздники и обильна и сытна: пироги с мясом и яйцами, студень с огурцами и уксусом, щи из говядины со сметаной, жареный поросенок, жареный гусь и прочая снедь. В постные дни – пироги с вязигой, щи, холодная щука с хреном, севрюга отварная, уха из налима, жареная рыба, сладкие пироги. Редко упоминаемый в источниках картофель еще не получил распространения. Для городской верхушки, представленной дворянами, богатыми купцами и высшим чиновничеством, уже знакомы и доступны деликатесы европейской кухни (преимущественно французской). Держали и иностранцев-поваров. Один из них придумал для «скорбевшего зубами» графа Строганова блюдо «беф Строганов» – мелко нарезанное мясо под соусом. В домах аристократов вволю и в охотку пьют чай и кофе. Роскошь для простонародья – самовары – будут доступны лишь в середине XIX в.

Профессиональные занятия горожан, требовавшие длительных отлучек от дома, способствовали развитию сети трактиров, рестораций, кухмистерских, кофеен, кондитерских. Типичными для больших городов становятся трактиры для крестьян, занимавшихся извозом.

О ценах сохранились отрывочные сведения. В Москве в начале 50-х гг. пуд печеного ржаного хлеба стоил 26 коп., пшеничного – 64, пуд масла коровьего – 2 руб. 41 коп., постного – 19 коп. ведро (8 литров). Пуд говядины – 12 коп., фунт чая – 2 руб., пуд сахара – 7 руб. 50 коп., пуд осетров – 1 руб., пуд белуги – 80 коп., пуд икры белужьей – 2 руб. 80 коп., пуд меда – 1 руб. 20 коп., пуд ветчины – 50 коп. Бутылка входившего в моду шампанского стоила 1 руб. 30 коп. А каковы же заработки? Здесь тоже данные скудны. Известно, что семьи, содержавшие работницу, платили ей 3 руб. в год.

По данным М. Я. Волкова, в кожевенном производстве в первой четверти XVIII в. заработок квалифицированного работника составлял 8–10 руб. за 130 дней, подсобного – 6 руб. Для сравнения приведем сведения о заработках высших чинов: оклад губернаторов – 2500 руб., вице-губернаторов – 2000 руб., провинциальных воевод – 800 руб., асессоров – 600 руб. в год.

В городской семье сохранялись патриархальные нормы. Ее глава – старший мужчина – управлял всем домом, членами семьи, прислугой, если таковая имелась. Обычно ему наследовал старший сын, но нередки примеры, когда семью возглавляла вдова главы дома. Семья в среднем состояла из 5–8 человек – родители, дети, порой внуки. Но были и неразделенные семьи из 3–4 поколений, женатых братьев с детьми, всего до 20 человек. Чаще это имело место в купеческой среде (для предотвращения раздробления капитала). Дворянские семьи были небольшими, но их окружала дворня, приживалки, домашние учителя и т. п. числом до нескольких десятков человек.

В XVIII в. культурная жизнь города обогатилась с появлением профессиональных общедоступных театров, расширением возможностей для приобщения к чтению. Но все это не для основной массы горожан.

Для дворянского быта XVIII в. тоже характерна его дальнейшая дифференциация. Если таким вельможам, как Н. П. Шереметев, владевший почти 200 тыс. крепостных и сотней специализированной по профессиям (повар, кондитер, портной, каретник и пр.) дворни, легко было удовлетворить усилившееся во второй половине века стремление к роскоши во всем, то среднепоместным помещикам, тоже тянувшимся за модой, сделать это было затруднительно.

Много и не раз уже писалось о праздном в основном времяпрепровождении богатых бар – охота, рыбная ловля, пустая болтовня в гостях. Некоторые из вельмож, видимо из тяги к общению или для удовлетворения своего тщеславия, держали открытый стол – каждый дворянин мог отобедать у такого хлебосола, даже не будучи знаком с ним (обед ведь уже оплачен трудом его крепостных). Долгие зимние месяцы богатые помещики с семейством предпочитали проводить в столицах – Петербурге и Москве. С установлением санного пути туда тянулись обозы со всевозможной снедью – замороженными гусями, утками, поросятами, маслом и пр. Сытая беззаботная жизнь располагала к балам, званым обедам, маскарадам, карточной игре. Ходили и в театры, благо их в конце века в одной Москве – 15. В четверг – выезд в Благородное собрание для показа или выбора невест. Таких богатых душевладельцев было все же не так много. 3/5 дворян владели не более 20 крепостными (м.п.) и только 1/5 – свыше 100 душ. Ясно, что не все категории дворян могли вести роскошную жизнь.

Существенные различия наблюдались в сфере воспитания и образования. Тогда как элита дворянства имела материальную возможность нанимать для своих отпрысков опытных гувернеров и учителей, то дети рядовых помещиков обучались грамоте силами членов семьи или дьяками и подьячими, а то и отставными солдатами. Внутрисословным неравенством определено и качество дальнейшего образования: для детей богатых – хорошо зарекомендовавшие себя частные пансионы в губернском городе и далее – столичные сословные учебные заведения; для детей остального дворянства – губернское главное училище. Поэтому в массе своей дворянство не могло похвастаться ни хорошей образованностью, ни высокой культурой.

Уклад жизни дворян определялся не только размерами земле– и душевладения. Большое влияние оказывало и расширение их привилегий в течение XVIII в. При обязательной и бессрочной службе дворяне коротают время либо в казармах, либо в казенных канцеляриях. В своих усадьбах они, как правило, редкие гости. В деревнях постоянно живут негодные к службе да старики. Все стало по-иному после Манифеста о вольности дворянства, губернской реформы и Жалованной грамоты дворянству Екатерины II. Буквально на глазах меняется возрастной состав провинциального дворянства – в усадьбах стали селиться дворяне наиболее деятельного возраста, либо вышедшие в полную отставку, либо вступившие в сильно разбухшие после губернской реформы штаты уездных и губернских учреждений. Начинается период расцвета дворянской усадьбы, без которой нельзя представить русскую культуру XVIII в. Именно во второй половине века складывается особенный «мир дворянской усадьбы, с его неповторимым укладом жизни, где переплетались наслаждения прелестью русской природы и хозяйственные заботы, эстетические удовольствия и интеллектуальные занятия, многолюдные празднества и тесное семейное общение». Для возникновения целостного усадебного ансамбля, дававшего возможность для проявления интересов и склонностей индивидов, нужно было пересечение в одну исторически определенную пору, в одной точке многих искусств – архитектуры и паркостроения, живописи и скульптуры, поэзии, музыки, театра… Кажется парадоксом, что расцвет усадебной культуры, вобравший в себя и культуру аристократических кругов, и культуру передовой дворянской интеллигенции, и элементы народной культуры, совпал по времени с ростом прав дворянского сословия и усилением крепостного гнета. Но это только на поверхностный взгляд. Экономическую основу мира «волшебной сказки» (эпитет исследователей истории культуры) как раз и составила эксплуатация труда крепостных. Еще дореволюционные авторы образно определяли это «огромное явление» «как «острую смесь утонченности европейцев и чисто азиатского деспотизма». Однако было бы крайне односторонне говорить только о суровом режиме крепостничества – жизнь большинства помещиков в усадьбе не была отделена «железным занавесом» от жизни крестьян, здесь происходит прямое соприкосновение с народной культурой. Конкретным результатом спонтанного и осознанного интереса к ней стало появление среди части дворянства протеста против бытующих в крепостных деревнях жестокостей, зарождается новое отношение к крестьянину как к равному себе человеку, как к личности.

Граф Л. Ф. Сегюр в своих записках дал замечательное описание населения столицы России, которое можно смело отнести ко всей стране: «Петербург предоставляет уму двойственное зрелище; здесь в одно время встречаешь просвещение и варварство, следы Х и XVIII веков, Азию и Европу, скифов и европейцев, блестящее гордое дворянство и невежественную толпу. С одной стороны, модные наряды, богатые одежды, роскошные пиры, великолепные торжества, зрелища… с другой – купцы в азиатской одежде, извозчики, слуги и мужики в овчинных тулупах, с длинными бородами, с меховыми шапками и рукавицами и иногда с топорами, заткнутыми за ременные пояса… Богатые купцы в городах любят угощать с безмерною и грубою роскошью: они подают на стол огромнейшие блюда говядины, дичи, рыбы, яиц, пирогов, подносимых без порядка, некстати и в таком множестве, что самые отважные желудки приходят в ужас… Русское простонародье, погруженное в рабство, не знакомо с нравственным благосостоянием, но оно пользуется некоторою степенью внешнего довольства, имея всегда обеспеченное жилище, пищу и топливо; оно удовлетворяет своим необходимым потребностям и не испытывает страданий нищеты».


Поделиться: